АЛИСА И ДЕРЕВЯННАЯ ГОЛОВА

Как простыми народными средствами заработать деньги

Стендап Петрушки. Концертная миниатюра для кукольного и не совсем кукольного театра.

Авторские указания

Эта пьеса написана с намерением помочь малоимущим кукольникам и артистам хоть немного улучшить свою жизнь, которая в нашем мире не так проста.

Для её исполнения не обязательно иметь собственный театр, дорогих кукол, специальную сцену или профессиональное оборудование. Достаточно желания выступать перед публикой, некоторой находчивости и готовности посмеяться над собственным положением.

Автор разрешает свободное исполнение этой пьесы профессиональным кукольникам, студентам театральных учебных заведений и участникам любительских театров.

Практические советы по постановке помещены после текста.


Действие

Из-за ширмы внезапно выскакивает Петрушка. Колпак набок, нос вверх. Кланяется и тут же грозит зрителям пальцем.

ПЕТРУШКА: Всё! Дожили- прожили! Человечество больше не нужно!

Радостно машет колпаком, затем внимательно оглядывает зал.

Ну, не всё человечество. Кто-то ведь должен хлопать в ладоши?! Не слышу!

Может быть у вас в наушниках звучат бурные аплодисменты. Там, в наушниках теперь всё делает искусственный интеллект: музыку играет, письма пишет, домашние задачи решит, историю расскажет, стихи сочинит. Даже меню на неделю составит. Вкусное-е-е!

Выворачивает карманы. Нюхает носом вокруг себя. Заглядывает за ширму.

А обед? „АЛИСА И ДЕРЕВЯННАЯ ГОЛОВА“ weiterlesen

ДВЕ ГОЛОВКИ МЕЖДУНАРОДНОГО ЗНАЧЕНИЯ

Есть вещи, которые с возрастом начинаешь понимать всё хуже. Например, почту.

Недавно я продал через eBay один железный аппарат в Грецию. Покупатель заплатил, я приготовил посылку, и тут выяснилось, что отправить её практически невозможно. Сначала eBay не мог организовать доставку в Грецию. Потом почта не могла автоматически напечатать адрес и взять с меня деньги.

В конце концов я отправился на почту лично и совершил поступок, который в наше время, видимо, считается чрезвычайно рискованным: написал адрес от руки.

Греческий адрес. Человеческой рукой. На бумаге.

„ДВЕ ГОЛОВКИ МЕЖДУНАРОДНОГО ЗНАЧЕНИЯ“ weiterlesen

АЛИБАБА И СОРОК РАЗБОЙНИКОВ

Я недавно принёс в один театр свою пьесу «Алибаба и сорок разбойников». Не оригинал, конечно. Оригинал существует уже довольно давно и, насколько мне известно, пока не нуждается в моих услугах.

Я принёс свою сценическую версию — готовую пьесу, с диалогами, действием, ролями. Словом, со всем тем, что обычно требуется театру, если тот собирается ставить спектакль.

„АЛИБАБА И СОРОК РАЗБОЙНИКОВ“ weiterlesen

«Крошка-слон» и забота о человеке

Ноябрьское утро ещё не наступило, хотя по часам уже давно имело на это право. Мы приехали в курортный городок на юге республики, чтобы построить сцену для «Крошки-слона».

Город спит. На улице темно, холодно и пустынно. Перед нами — красивый концертный зал, в котором мы выступали уже не раз. Место знакомое, и даже некоторые его неожиданности давно перестали быть неожиданными.

Например, запертая дверь.

„«Крошка-слон» и забота о человеке“ weiterlesen

э Фонарь, улица, аптека

Фонарь, улица, аптека

01.05.2023

Папа прабабушки был провизором (не путать с профессором), провизором аптеки в городе Данилов ярославской губернии. Четверо детей, жена умерла рано. Дом с сыновьями построил без крана. Бревна носили на плечах. Аптека работала до прихода революционных войск. Потом аптеку и дом реквизировали. Прабабушка сбежала в Вятку с женихом. Брат её, учитель математики ярославской гимназии был арестован, после отсидки «за дворянство» играл на рояле в свежеорганизованном большевиками кукольном театре. Так и был расстрелян как аккомпаниатор кукольного театра. Прабабушка жила в Вятке до 1983-го года, учила меня игре в преферанс и шитью на машинке (их в Смольном и шитью учили). Выдала дочь за соратника Кирова, завлита облдрамтеатра. И обо всех этих перепетиях я узнал уже после ее смерти и, наверное, поэтому не нашел в Данилове, где работал на сырзаводе, будучи абитуриентом театрального института, аптеки предков. Не купил в ней гематоген на память, презервативы. И в отделе кадров кукольного театра не спросил хорошо ли играл прадедушка Леопольд на пианино, сопровождая красные агитки. Нефидрипину мне! Нефидрипину! Сижу за кулисами, веду технику на спектакле Эллен-жены моей любимой- в Кройцнахе на юге ФРГ у немцев от общения с которыми отказался папа прабабушки, уехав с семьей из села Гориздричи ковенской губернии, когда стало ясно, что немцы таки попрут и переименуют Ковно в Каунас. Сиду, жму на кнопки, ищу корвалол.

По поводу цейтнота

Время то ли сжимается, то ли разжимается. Я предполагаю, что всё это относительно.

Мне, например, кажется, что время стремительно несётся. Но я чувствую: сторонний наблюдатель Андрея думает, что тот ползает как черепаха. Этакая смесь Станиславского с квантовой механикой получается. Я — на раскорячку: Фигаро здесь, Фигаро там. А гастроли растягиваются. Растягиваются.

Раньше вставали в пять утра, ехали в какой-нибудь дом культуры, собирали там спектакль, отыгрывали два спектакля и возвращались — ну, не пополудни, конечно, но к раннему вечеру — домой. Ещё оставалось время покормить сына и выгулять собаку.

Теперь гастроли устроены иначе. Сначала загружаем машину. Едем. Заселяемся в какую-нибудь квартиру или гостиницу. На следующий день монтируем спектакль, играем, возвращаемся в гостиницу. Утром едем домой.

Тот же спектакль. Только раньше на него уходил день, а теперь — три.

И вот здесь с этой относительностью времени начинает происходить что-то нехорошее. Стороннему наблюдателю кажется, что Жуков/Garin, сиречь я, стал тратить на один спектакль втрое больше времени. Хотя мне самому всё время кажется, что я куда-то несусь и ничего не успеваю.

Менделеев какой-то. Эйнштейн. О чём это я?

В феврале я перевёл пьесу на русский. В сентябре её послал. Между этими двумя событиями, если верить календарю, прошло семь месяцев. Если верить мне — почти ничего. Если верить стороннему наблюдателю — Андрей опять ползал как черепаха.

Поэтому я теперь с некоторым подозрением отношусь к призывам торопиться.

Театральная жизнь неумолима. Она требует времени. Но это ещё полбеды. Хуже другое: она не просто требует времени — она съедает жизнь.

И тут, конечно, всплывает Пастернак.

«О, знал бы я, что так бывает…»

Дальше что?

Та-та-та-та та-та-та-та,
та-та-та-та та-та-та-та…

«И тут кончается искусство,
и дышат почва и судьба».

Или борьба? По-моему, всё-таки судьба.

Хотя в моём случае — борьба. Борьба с погрузкой декораций, гостиницами, собственной памятью и Пастернаком, которого человек, претендующий на русскую культуру, должен бы знать наизусть. Но человек не знает. Человек помнит, что там что-то дышит.

Кажется, почва.

Менделеев какой-то. Эйнштейн. Пастернак. Все собрались.

А спектакль всё ещё идёт.

Когда-то между двумя спектаклями ещё помещались сын и собака. Теперь сын живёт своей жизнью. Собака умерла.

А спектакль всё ещё идёт, идёт.

P.S. Самое опасное после шестидесяти — это недосып.

Дядя Ваня

«Я хотел бы, чтоб к штыку приравняли перо»
— Владимир Маяковский


Пьеса «Дядя Ваня» Антона Павловича Чехова в академической и театроведческой традиции обыкновенно понимается как драма повседневности — тихая, почти бесшумная история разочарования в идеалах, утраченных возможностей и несостоявшихся жизней. В этом привычном истолковании речь идёт не столько о событиях, сколько о постепенном истощении человека: жизнь проходит, не совершившись.

Нельзя не заметить, впрочем, что подобное понимание повторяется столь усердно и с таким единодушием, что поневоле начинает казаться не столько результатом внимательного чтения, сколько своего рода условием, без которого о Чехове говорить будто бы не принято. У нас, как некогда было замечено, статей о драме предостаточно; но не всегда видно, чтобы за ними следовало действительное вчитывание в саму драму.

Такое понимание закреплено и в работах А. В. Бартошевича, где подчёркивается «рассеянность действия» и «жизнь как процесс, не ведущий к катастрофе, но подтачивающий человека изнутри», и в наблюдениях Павла Александровича Маркова, определявшего чеховский театр как «театр настроений», где событие растворено в психологической атмосфере. Нина Алексеевна Шалимова, в свою очередь, подчёркивает, что герои Чехова существуют «в пространстве уже исчерпанного смысла», — и потому не действуют, а доживают.

В таком же ключе интерпретируются и классические постановки — от мхатовского «Дяди Вани» 1899 года до позднейших спектаклей Товстоногова и Эфроса, где акцент смещается на интонацию безысходности и «жизнь, прожитую мимо».

И действительно, сам текст пьесы словно подтверждает это толкование — не громкими действиями, но почти незаметными сценами, из которых складывается общее ощущение неподвижности.

Вот, например, разговоры о Серебрякове. Его гениальность обсуждается с настойчивостью, почти с благоговением. Но стоит вслушаться — и становится ясно: речь идёт не о живом признании, а о привычке. Его авторитет поддерживается так же автоматически, как поддерживается порядок в доме. Это не убеждение, а условность. И когда Войницкий впервые позволяет себе усомниться — это воспринимается не как мысль, а как нарушение приличия.

Или сцены с доктором Астровым. Его называют пьяницей — и тут же наливают. Та самая старая нянька, которая упрекает его в пьянстве, первая подносит ему водку. Здесь возникает почти бытовая, но точная деталь: водка всегда готова, она стоит в буфете, её можно подать немедленно; самовар же требует времени и усилия. Когда Серебряков просит чаю, в доме возникает затруднение — «надо разводить самовар»; когда же предлагают выпить — всё уже устроено. Общество осуждает то, что само же и поддерживает.

Не менее показательна сцена с Еленой Андреевной. Астров не столько соблазняет её, сколько ищет в ней выход к жизни. Его чувство не изящно и не возвышенно — оно тяжёлое, земное, почти неловкое. И Елена Андреевна ясно понимает: в этом нет обещания нового. Всё это уже было — только в иной обстановке. Переход от Серебрякова к Астрову не изменит сущности её существования – лишь декорацию.

Появление самого Серебрякова в усадьбе также не приносит движения. Он не разрушает уклад — он его вскрывает. Его жалобы, его недовольство, его проекты переустройства вызывают не деятельность, а тревогу. Как будто всякое изменение уже есть катастрофа.

И, наконец, выстрел Войницкого. Скандал как реакция на действие — почти истерика, но не частная, а общая. Этот выстрел разрушает иллюзию безобидности «цивилизованного» мира. Оказывается, что он способен на многое: на агрессию, на донос, на разрушение — но только не на сознательное изменение собственной жизни. Войницкий берёт оружие — и тем самым выпадает из цивилизации; но парадокс в том, что сама эта цивилизация, будучи затронута, готова довести дело до насилия. Оружие, которого будто бы нет, оказывается под рукой. Им не пользуются — но оно существует. И в этом смысле сцена с выстрелом перекликается с той же водкой: запрещено, осуждается — но всегда присутствует.


Однако, признав всё это, не следует ли спросить: исчерпывается ли пьеса этим наблюдением? И не слишком ли охотно мы принимаем неподвижность за содержание, а отсутствие действия — за окончательный смысл?

Если позволить себе иной взгляд, можно заметить, что перед нами — не только социальная драма, но и скрытый автопортрет.

Антон Павлович Чехов был врачом и писателем. И в Астрове и Серебрякове нетрудно увидеть две его ипостаси.

Астров — человек скальпеля: он действует, вмешивается, принимает на себя тяжесть реального труда и реальной боли.
Серебряков — человек пера: он отстраняет жизнь, превращает её в текст, в систему, в мысль.

Это противопоставление оказывается не только профессиональным, но и, в известном смысле, онтологическим.

Серебряков вооружён пером — инструментом интерпретации, дистанции, эстетизации.
Астров вооружён скальпелем — инструментом вмешательства, боли, реального изменения.

И именно здесь возникает ключевая оппозиция пьесы: вооружённые люди — и «цивилизованное», то есть безоружное общество.

И оба противопоставлены тому самому «мы, цивилизованные», о котором так любят говорить герои пьесы.

Это «мы» обнаруживает себя в деталях: в разговорах вместо поступков, в обсуждении вместо действия, в способности оценивать — и неспособности менять. Это общество не лишено культуры, но лишено решимости.

И потому Астров и Серебряков оказываются для него «ими».

Персонажи пьесы неоднократно апеллируют к этому «мы», но оно оказывается риторической фикцией. Внутри него происходит расщепление: «мы» — те, кто говорит и оценивает; «они» — те, кто действует. И если следовать этой логике, «цивилизованность» у Чехова предстает не как высшая стадия развития, но как форма обезоруженности — отказ от действия, страх перед усилием, подмена жизни разговорами о жизни.

И здесь уместно вспомнить наблюдение Павла Маркова о том, что у Чехова «герои боятся поступка больше, чем страдания». Хотя Марков прямо не формулирует идею двойной авторской ипостаси, его анализ внутренней раздвоенности чеховского мира позволяет к ней приблизиться.


В этом свете фигура Серебрякова приобретает особый смысл. Его усталость — это не только усталость старого человека, но и усталость автора от собственного читателя.

Как отмечает Нина Алексеевна Шалимова, чеховские персонажи часто «живут в пространстве уже исчерпанного смысла». Серебряков — фигура именно такого исчерпания.

Чехов знал вкус популярности. Но в Серебрякове нет ни радости от неё, ни стремления её удержать. Он смотрит на неё как на нечто уже пережитое. Он знает цену восторгу — и потому не доверяет ему.

Астров же ещё ищет — через труд, через разговоры о будущем, через женщину. Но и он не находит выхода.


Женская линия в пьесе становится своего рода мерой происходящего.

Елена Андреевна уже сделала выбор — и убедилась в его неизменности: её сцены с Астровым показывают не возможность, а повторение.
Соня — не делает выбора вовсе. В её признаниях, в её тихом труде, в её отказе от ответного движения видно: она остаётся внутри того самого «цивилизованного» пространства — пространства ожидания, труда на бумаге, отложенной жизни.


Таким образом, «Дядя Ваня» может быть прочитан не только как драма несостоявшейся жизни, но и как размышление о природе цивилизации.

Цивилизация у Чехова — это не вершина, а состояние отказа:
от действия — в пользу разговора,
от риска — в пользу порядка,
от жизни — в пользу её обсуждения.

И потому те, кто действительно действует — с пером или со скальпелем — оказываются в ней чужими.

И тогда слова Маяковского звучат не как лозунг, а как позднее требование:

вооружиться.

Перо и скальпель — формы человеческой вооружённости перед жизнью.
А общество, которое предпочитает обходиться без них,

остаётся

безоружным.




Дядя Ваня

Дядя Ваня –
не чай с вареньем,
не фарфор салонный,
не узор разговорный –

это спор:
с перебором,
с укором,
в упор.

Это –
разговор с цивилизацией
на повышенных.

Удар –
по лбу
вашей
цивилизованной
натуры.

Вы –
с билетами,
с афишами,
с цитатами –

вы же
клялись
искусству?

Мы же –
читали,
листали,
верили,
верили вам,
как пацанцы.

А теперь –
касса.
Рубли.
Сдача.

Щёлк.

Идеалы –
в долг,
в нал.

Искусство –
в счёт.

Кто тут
кого
продаёт?

Как же так?

Где ваше
«высоко»?

В строке ли?
Или –
в чековой
щели?..

Серебряков –
с пером.

Перо –
не пёрышко.

Перо –
топор.

Перо –
забор
меж ним
и жизнью.

Пишет –
значит выше.

Живёт –
значит лишнее.

Перо –
его броня.

Астров –
со скальпелем.

Скальпель –
сталь в руке.

Жизнь –
на вскрытии.

Режет –
значит может.

Молчит –
значит гложет.

Их – двое:
перо
и сталь.

А вы их делите:

«мы» –
и «оне».

«Мы – цивилизованные», –
звенит
как медь,
как фальшь
в тишине.

А эти двое –
вне.

Они –
«оне».

Серебряков –
словом вооружён,
но жизнью
обезоружен.

Астров –
скальпелем вооружён,
но вам
не нужен.

Ему бы –
лес,
будущее,
вечность –

а выходит –
женщина.

Ему бы –
мысль,
а в теле –
жар.

Ему бы –
идею,
а в ладонях –
мясо.

Он тянется
не к идеалу –
к плечу,
к коже,
к живому.

Любовь –
не лекция.

Любовь –
мясо,
вино
и скомканный ворот.

Любовь –
когда губами
в лицо,
не в слово.

Любовь –
когда грязно,
пьяно,
и всё равно –
надо.

И вы –

кричите:

«Нецивилизованно!»

Вы хотите –
чтоб человек
не хотел.

Чтоб он –
не делал.

Чтоб только –
говорил.

Но человек –

срыв.
надрыв.
порыв.

Плоть –
не доклад.
не формат.
не плакат.

А он –
режет.

Кровь –
не по этикету.

Работа –
не по салонам.

И ещё –
он хочет
женщину.

Какое
падение.

Плоть –
в цивилизацию
не входит.

Вы хотите
человека
в рамке:

чтоб не резал,
не любил,
не жил –

а только
разговаривал.

Но человек –
не доклад.

Он –
боль,
желание,
усталость.

И Чехов –
тихо:

– вот он я,
в рамке,
с каёмочкой золотой,

успел
вовремя
умереть,

пока вы
любили
громко.

Вот вам –
ваш
разговор.

Вот ваше –
«мы».

Где жизнь –
взаймы.

Где чувство –
взаперти.

Где правда –
не в чести.

Всё ваше «мы» –
из пустоты.

Всё ваше «надо» –
из платы.

Всё ваше «высоко» –
далеко.

И стоит
ваша
цивилизация –

моя

ноя

не воору

жен

ная.

##Andrej Garin##