«Крошка-слон» и забота о человеке

Ноябрьское утро ещё не наступило, хотя по часам уже давно имело на это право. Мы приехали в курортный городок на юге республики, чтобы построить сцену для «Крошки-слона».

Город спит. На улице темно, холодно и пустынно. Перед нами — красивый концертный зал, в котором мы выступали уже не раз. Место знакомое, и даже некоторые его неожиданности давно перестали быть неожиданными.

Например, запертая дверь.

Ключи должны подвезти. Мы ждём. Вокруг стоит та особенная предрассветная тишина, в которой каждый человек с театральным реквизитом выглядит слегка подозрительно.

Наконец приезжают ключи, за ними появляется возможность войти, и мы оказываемся в зале, натопленном до одури.

После ноябрьского холода тепло кажется почти осязаемым. Его здесь столько, что хватило бы на несколько спектаклей. И мы охотно принимаем этот щедрый подарок, поскольку хорошо знаем: зал ещё предъявит нам счёт.

Но мы знаем и вторую часть программы.

Скоро придут дети. Они будут смотреть на нашего слона, волноваться, смеяться, переживать за его судьбу и, к сожалению, дышать.

А дыхание, как известно немецкой строительной автоматике, — процесс подозрительный. Особенно коллективный.

Постепенно в зале накопится CO₂. Невидимый, бесцветный, но для современной техники совершенно невыносимый. И тогда начнётся спасательная операция.

Два окна за сценой и два за спинами зрителей автоматически распахнутся навстречу ноябрю.

За окном +4 °C.

В зал ворвётся свежий воздух. Очень свежий. Такой свежий, что его, вероятно, только что сняли с ледника и ещё не успели разморозить.

И пока на сцене будет разворачиваться трогательная история маленького слона, немецкая техника станет мужественно спасать зрителей от последствий их собственного интереса к искусству.

Вот он, настоящий театр XXI века: актёры создают атмосферу, зрители её насыщают, автоматика уничтожает.

Но мы здесь уже играли. Мы подготовились.

Под сценическими костюмами у нас егерское термобельё.

Когда-то актёры надевали маски, чтобы перевоплощаться в других существ. Теперь мы надеваем егерское бельё, чтобы остаться людьми.

Хорошо ещё, что слон кукольный. Настоящий при таком проветривании давно потребовал бы перевода в Африку.

А если спектакль особенно понравится детям и они начнут дышать ещё чаще, к финалу мы сможем смело переименовать постановку в «Крошка-мамонт».

Голоса из ямы

Литературный консилиум кукол из приоткрытого сундука за кулисами

Первый раунд. Что в рассказе хорошо?

Пеппина: Здесь есть прекрасный материал для остранения. Обыкновенная вентиляция становится действующим лицом театрального представления. Более того, она вступает в конфликт с самим театром.

Актёры хотят создать атмосферу. Зрители хотят ею дышать. Автоматика считает атмосферу неисправностью.

Вот это уже литература.

Особенно хороша фраза: «А дыхание, как известно немецкой строительной автоматике, — процесс подозрительный. Особенно коллективный».

Потому что здесь привычное человеческое действие увидено глазами машины. Человек перестаёт быть нормой, нормой становится технический регламент.

Но у меня претензия: вы слишком долго подводите читателя к этой находке. Начало описывает утро так, как его описывали уже тысячу раз. Темно, холодно, город спит. Где здесь ваш собственный взгляд?

Я бы начал с противоречия: мы приехали играть детский спектакль в зал, который считает детское дыхание угрозой.

Каспер: А я вижу хорошую драматургическую конструкцию, которая пока недостаточно организована.

У вас есть герой — гастролирующие артисты. Есть цель — построить и сыграть спектакль. Есть противодействующая сила — автоматика здания. И есть знание, которым герой обладает с самого начала: он уже знает, что произойдёт.

Это важнейшая особенность истории.

Герой не попадает в неожиданную ловушку. Он добровольно возвращается туда, где ловушка срабатывает по расписанию.

Именно это смешно.

Но вы пока рассказываете историю как последовательность наблюдений. Я бы превратил её в историю о подготовке к неизбежному.

Зритель должен постепенно понять: артисты не просто привезли декорации, они готовятся к маленькой климатической катастрофе.

Зеппель: Комическое здесь рождается из несоответствия между назначением предмета и его действием.

Система вентиляции должна обеспечивать комфорт. Но в рассказе её забота о комфорте превращается в причину дискомфорта.

Причём машина не ошибается. Она выполняет свою функцию.

Вот где смешное: не неисправность, а исправность доведённая до нелепости.

И ещё одна удача — егерское бельё. Это не просто деталь одежды, а предмет, который обнаруживает нелепость всей ситуации.

Артисты приехали в театр, но экипированы так, словно собираются в лес. Второй раунд. Что надо изменить?

Пеппина: Уберите готовые литературные украшения.

«Особенная предрассветная тишина», «тепло кажется почти осязаемым», «зал предъявит нам счёт» — всё это гладко, но слишком знакомо.

Вместо красивости дайте точную странность.

Например: «В шесть утра мы стоим перед запертым театром с разобранным слоном. Ни театр, ни слон признаков жизни не подают».

Это уже не пейзаж вообще. Это ваш пейзаж.

И не надо сообщать читателю, где «выверт», где «первая добивка». Литературный текст должен совершать поворот, а не объявлять о нём.

Каспер: Я бы переставил акценты.

Сейчас сильнейший факт — егерское бельё — появляется почти в конце. Но именно он объясняет поведение героев.

Нужно ввести его раньше как загадку: «Перед выездом мы проверили реквизит, кукол, свет и егерское бельё. Последнее к сюжету спектакля отношения не имеет. К устройству зала — самое непосредственное».

Читатель спросит: зачем бельё?

Теперь у вас возникает ожидание. И весь рассказ работает на его разрешение.

Ещё одно замечание: не хватает действия в настоящем времени. Автоматика описана как будущее событие. Это допустимо, поскольку артисты уже знают зал, но рассказу нужен ощутимый момент ожидания: когда именно распахнутся окна?

Зеппель: Я бы сохранил противопоставление человека и механизма, но отказался от чрезмерного объяснения.

Не нужно дважды говорить, что техника спасает зрителей. Достаточно один раз показать, от чего она их спасает: от дыхания.

А вот финал «Крошка-мамонт» мне нравится больше, чем шутка про Африку.

Почему? Потому что он возвращает читателя к названию спектакля и преобразует его.

Слон превращается в мамонта не произвольно, а вследствие происходящего в зале.

Это хороший комический результат. Третий раунд. Спор о финале.

Каспер: Финал должен завершать историю героев, а не только производить каламбур.

Герои знали, что будет холодно, и заранее надели термобельё. Это их маленькая победа над обстоятельствами.

Следовательно, кульминация — не открытые окна. Кульминация — спокойствие артистов, которые продолжают играть.

Пеппина: Но нельзя заканчивать объяснением предусмотрительности. Надо перевернуть представление читателя.

Мы думали, что артисты привезли слона в театр. А оказывается, они привезли его в особую климатическую зону.

Зеппель: Смешное сильнее, когда человек сохраняет достоинство перед лицом нелепости.

Артисты не возмущаются, не спорят с техникой. Они надевают егерское бельё.

Это и есть комический характер: опытный человек приспосабливается к абсурду, не считая его абсурдом.

Пеппина: Тогда финал должен быть коротким.

Каспер: И подготовленным.

Зеппель: И возвращать нас к слону.

После некоторого спора комиссия соглашается, что слон должен остаться главным героем, даже если сам он об этом не подозревает

Дата публикации: уточняется
Лаймен
HEESE/JOUKOV


О куклах

Пеппина, Каспер и Зеппель — куклы из нашего спектакля «Пиноккио». За свою театральную жизнь они пережили сотни представлений, тысячи детских вопросов и немало гастролей, после которых даже деревянным головам требовался отдых.

Кроме того, им случалось лежать рядом с книгами по литературоведению, театроведению и драматургии. Некоторые даже соприкасались с трудами великих учёных непосредственно — преимущественно затылком.

Этого оказалось достаточно, чтобы куклы усвоили отдельные положения литературной и театральной науки. Особенно им полюбились понятия остранения, сверхзадачи и предлагаемых обстоятельств.

С остранением всё понятно: с их точки зрения, человеческая жизнь и без того представляет собой довольно странное зрелище, особенно если наблюдать её из сундука.

Со сверхзадачей несколько сложнее. Каспер считает своей сверхзадачей выбраться из сундука, Зеппель — не дать ему этого сделать, а Пеппина утверждает, что оба действуют в предлагаемых обстоятельствах, изменить которые без помощи кукловода всё равно невозможно.

Теперь Пеппина, Каспер и Зеппель считают себя вправе подвергать наши записки — маргиналии гастрольного театра — обстоятельному литературному и театроведческому анализу.

Консилиум заседает за кулисами, в приоткрытом сундуке. Сами участники предпочитают называть его театральной ямой, поскольку «ящик» звучит недостаточно академично.

Дискуссии проходят оживлённо. Пеппина объясняет всё непонятное, Зеппель — всё смешное, а Каспер, если не помогает ни то ни другое, ссылается на драматургическую необходимость.

Последнее слово, как правило, остаётся за куклой, лежащей сверху. Остальные называют это нарушением принципов научной дискуссии, но изменить своё положение без посторонней помощи не могут.

Schreibe einen Kommentar

Diese Website verwendet Akismet, um Spam zu reduzieren. Erfahre, wie deine Kommentardaten verarbeitet werden.