Я недавно принёс в один театр свою пьесу «Алибаба и сорок разбойников». Не оригинал, конечно. Оригинал существует уже довольно давно и, насколько мне известно, пока не нуждается в моих услугах.
Я принёс свою сценическую версию — готовую пьесу, с диалогами, действием, ролями. Словом, со всем тем, что обычно требуется театру, если тот собирается ставить спектакль.
Мой собеседник посмотрел на предложение и спросил: «А почему мы должны брать Вашу версию? Почему бы нам не взять оригинал и не сделать собственную постановку? Может быть, она получится даже лучше Вашей?»
Хороший вопрос. Особенно если его задаёт директор театра.
Я ведь не пришёл к нему с предложением купить сказку. Сказка общая. Алибаба давно принадлежит человечеству. Вместе с сорока разбойниками. Причём разбойники, как известно, работают организованно: у них есть пещера, имущество и система доступа. А я пришёл с пьесой.
И тут обнаружилось, что театр может обойтись без моей пьесы, потому что у него уже есть сказка. Это примерно как если бы Вы пришли в ресторан с готовым рецептом, а директор ресторана сказал: «Зачем нам Ваш рецепт? У нас же есть картошка. И повар, возможно, приготовит её даже лучше».
Разумеется, возможно. Я вообще считаю, что в искусстве всё возможно. Особенно когда за него ещё не заплатили.
Но я человек вежливый. И, кроме того, я сам директор театра. Правда, у меня нет стационарного здания, зато есть представление о том, сколько времени занимает создание спектакля. Поэтому я решил говорить с коллегой на его языке. На языке экономики.
Я объяснил, что предлагаю готовую сценическую адаптацию. Театр может её взять и приступить к постановке. А может заказать собственную. Но тогда кому-то придётся сесть и написать текст. Актёрам ведь нужно что-то говорить. Режиссёру — что-то ставить. Даже если режиссёр очень талантлив, он не может бесконечно ставить оригинал. Особенно если оригинал написан в форме сказки.
Я объяснял всё это спокойно. Мне казалось, он должен понять. Он ведь директор. Хотя, с другой стороны, директор театра — профессия загадочная. Режиссёр режиссирует, актёр играет, драматург пишет. А директор может спросить драматурга, зачем тот написал пьесу. И драматург обязан ответить. Желательно убедительно.
Мой собеседник слегка сморщил лицо и спросил: «Не знаю, но время подумать у меня есть?»
Я так понял, что это была шутка. В театре нужно уметь распознавать шутки. Особенно когда их произносит человек, от которого зависит постановка.
Я сказал, что оригинал всё равно существует на сцене только через интерпретацию. И вопрос заключается в том, чья это интерпретация и за чей счёт она создаётся. Он может использовать мою готовую версию или заложить время и бюджет на разработку новой. Разумеется, решать ему.
Это была моя последняя реплика. Достаточно вежливая. Немного резкая. И, боюсь, несколько интеллектуальная. Я потом подумал: возможно, не стоило говорить об интерпретации. Может быть, следовало сказать проще: «У меня есть готовая пьеса. А у Вас — возможность её поставить».
Но я этого не сказал. Мы расстались. Он обещал позвонить.
У меня через полчаса была встреча с другим директором. И по дороге я всё думал: ведь я пришёл не доказывать, что умею писать пьесы. И даже не за гонораром в первую очередь. Я хотел, чтобы «Алибаба» вышел на сцену. Чтобы актёры играли, зрители смеялись, дети переживали за героя.
А вместо этого мы обсуждали, нельзя ли обойтись без драматурга.
Впрочем, надо отдать должное моему собеседнику: он не отказал. Он попросил время подумать. И я его прекрасно понимаю. В сказке Алибаба открывает пещеру двумя словами. А в театре, чтобы открыть сцену, иногда недостаточно и целой пьесы.
Я теперь думаю, что выбрал неправильное заклинание. Вместо «Сезам, откройся!» я произнёс: «Сценическая интерпретация и оптимизация производственных ресурсов».
Неудивительно, что дверь осталась закрытой.
В следующий раз попробую «Сезам». По крайней мере, в сказке это уже не один раз сработало.
Голоса из ямы
Литературный консилиум кукол из приоткрытого сундука за кулисами
Сундук за кулисами был приоткрыт. Пеппина лежала сверху, аккуратно расправив юбку. Каспер, как обычно, пытался занять место, с которого его было бы лучше слышно. Зеппель сидел у стенки сундука и разглядывал собственный башмак.
Пеппина: Итак, нам предложен рассказ о встрече драматурга с директором театра.
Каспер: Нет! Нам предложена трагедия! Человек принёс пьесу, а ему предложили обойтись без неё!
Зеппель: Погоди. Пьесу-то у него не отобрали.
Каспер: Вот именно! Это ещё хуже! Он пришёл с пьесой и с пьесой ушёл!
Пеппина: Прошу соблюдать последовательность. Сначала литературный анализ.
Она поправила юбку, хотя та уже лежала совершенно ровно.
Пеппина: Рассказ начинается с узнаваемой ситуации. Автор предлагает театру готовую сценическую адаптацию. Его собеседник ставит под сомнение необходимость этой адаптации. Но комическое возникает не из самого вопроса. Вопрос вполне законный. Комическое возникает из неожиданной перемены предмета разговора.
Зеппель: Это как?
Пеппина: Автор пришёл обсуждать постановку. А оказался вынужден обсуждать необходимость собственного существования.
Каспер: Вот! Я бы сразу сказал: «Если драматург не нужен, зачем Вы меня пригласили? Пригласили бы Алибабу!»
Пеппина: Тебя никто не приглашал.
Каспер: Тем более!
Зеппель: А Алибаба, наверное, тоже не пришёл бы бесплатно.
Пеппина: Мы не знаем его договорных условий и не будем их выдумывать.
Она продолжила:
Пеппина: Здесь действует то, что Шкловский называл остранением. Привычный театральный порядок вдруг становится непривычным. Обычно предполагается, что для постановки нужен сценический текст. Собеседник же предлагает рассмотреть конкретный сценический текст как необязательный.
Зеппель: А он необязательный?
Пеппина: Конкретно этот — возможно. Но тогда нужен другой. Именно это автор и пытается объяснить.
Каспер: Значит, он прав!
Пеппина: В одном отношении. Но литературная правота не гарантирует драматического успеха.
Каспер: Почему?
Пеппина: Потому что у рассказа две разные цели. Внешняя цель героя — добиться постановки. Внутренняя — сохранить достоинство. И когда собеседник задаёт неприятный вопрос, герой начинает защищать достоинство средствами экономической аргументации.
Зеппель: А-а. Он объяснял, сколько стоит написать пьесу, потому что ему было обидно, что пьеса уже написана?
Пеппина: Приблизительно.
Зеппель: Тогда собеседнику, наверное, тоже было трудно.
Каспер: Почему это?
Зеппель: Он спрашивал, зачем покупать пьесу. А ему объясняли, сколько стоит написать другую. Это не совсем ответ.
Пеппина на мгновение замолчала.
Пеппина: Существенное замечание.
Каспер: Как не ответ? Ему же объяснили, что без работы не бывает спектакля!
Пеппина: Да. Но он мог спрашивать не о стоимости труда. Он мог спрашивать, чем именно эта версия лучше других возможных версий.
Каспер: А может, просто хотел сбить цену!
Пеппина: Возможно. Но рассказ не даёт нам права считать это установленным фактом.
Зеппель снова посмотрел на башмак.
Зеппель: А я думаю, самое интересное — что он спросил: «У меня есть время подумать?»
Каспер: И что?
Зеппель: Он попросил время. Автор объяснил, что время стоит денег. Получилось, что он сразу начал расходовать самый дорогой ресурс.
Каспер захохотал и стукнулся деревянным затылком о крышку. Пеппина не улыбнулась, но слегка кивнула.
Пеппина: Хорошо. Теперь о композиции. Первый поворот: автор приносит готовое произведение, а его спрашивают, зачем оно нужно. Второй: автор рассчитывает на экономическое понимание собеседника, но разговор оказывается не экономическим. Третий: автор выигрывает логический спор, однако не приближается к постановке.
Каспер: И четвёртый! Ему обещают позвонить!
Пеппина: Это не четвёртый поворот. Это открытый финал.
Зеппель: Для драматурга открытый финал. А для театра — пока закрытая дверь.
Каспер снова засмеялся. Пеппина наконец позволила себе небольшую улыбку.
Пеппина: Теперь перейдём от литературы к драматургии. Потому что у героя есть проблема, которую литературный анализ не решает.
Зеппель: Какая?
Пеппина: Его пьеса всё ещё не поставлена.
Каспер: Вот теперь начинается самое интересное!
Ум-штрих
Каспер одним движением перевернулся на живот.
Каспер: Ум-штрих! Меняем направление! Нас больше не интересует, кто кого обидел. Нас интересует, как добиться постановки!
Зеппель: А можно сначала спросить: автор неправильно поступил?
Пеппина: Нет. Он сохранил достоинство, не сорвался, не оскорбил собеседника. И совершенно справедливо указал, что сценическая адаптация требует труда. Но он не ответил на главный вопрос.
Каспер: Какой ещё вопрос? Он же всё объяснил!
Пеппина: Он объяснил, почему готовая пьеса экономит время и деньги. Но его спросили, почему театр должен выбрать именно его версию.
Зеппель: А-а. Значит, надо было сначала узнать, чего вообще хочет театр.
Пеппина: Именно. Интересен ли ему сам материал? Есть ли у него художественная концепция? Кто принимает решение о постановке?
Каспер: Я бы сказал: «Разумеется, Вы можете сделать собственную адаптацию. Но прежде чем тратить время на новую, давайте посмотрим, подходит ли Вам готовая. С кем в Вашем театре лучше обсудить её сценические возможности?»
Пеппина: Хорошая реплика. Она не ставит собеседника в положение человека, которому объясняют его обязанности.
Зеппель: А я бы спросил проще: «Что Вам нужно, чтобы принять решение?»
Каспер: И всё?
Зеппель: Ну да. Я ведь не знаю, что ему нужно. Вот и спрашиваю.
Пеппина поправила юбку.
Пеппина: Это, пожалуй, самый полезный вопрос. Автор поступил достойно, но закончил разговор объяснением своей правоты. А мог закончить договорённостью о следующем шаге.
Каспер: То есть он ушёл с правильным ответом.
Зеппель: И без решения.
Пеппина: Пока без решения. Ему обещали позвонить. История ещё не закончена.
Каспер: Тогда надо самому позвонить! Не продолжать спор, а предложить чтение пьесы или встречу с художественным руководителем!
Зеппель: А если театр всё-таки захочет другую версию?
Пеппина: Это его право. Тогда автор будет искать другую сцену. Но сначала нужно выяснить, есть ли у этой пьесы шанс именно здесь.
Каспер: Потому что наша цель — не заставить директора признать ошибку!
Зеппель: А какая?
Каспер: Чтобы спектакль шёл!
Пеппина: Именно.
Зеппель немного подумал.
Зеппель: Знаете, что мне нравится? Алибаба в сказке знал волшебные слова, чтобы открыть пещеру. А автор пока не знает, какие слова открывают театр.
Каспер: Я знаю! «Когда начинаем репетиции?»
Пеппина: Это слова для уже открытой двери.
Каспер: А для закрытой?
Зеппель: «Что Вам нужно, чтобы её открыть?»
В сундуке стало тихо. Даже Каспер не нашёл, что возразить. Впрочем, ненадолго.
10.11.2026, Лаймен
HEESE/JOUKOV
О куклах
Литературный консилиум кукол из приоткрытого сундука за кулисами
Пеппина, Каспер и Зеппель — куклы из нашего спектакля «Пиноккио». За свою театральную жизнь они пережили сотни представлений, тысячи детских вопросов и немало гастролей, после которых даже деревянным головам требовался отдых.
Кроме того, им случалось лежать рядом с книгами по литературоведению, театроведению и драматургии. Некоторые даже соприкасались с трудами великих учёных непосредственно — преимущественно затылком.
Этого оказалось достаточно, чтобы куклы усвоили отдельные положения литературной и театральной науки. Особенно им полюбились понятия остранения, сверхзадачи и предлагаемых обстоятельств.
С остранением всё понятно: с их точки зрения, человеческая жизнь и без того представляет собой довольно странное зрелище, особенно если наблюдать её из сундука.
Со сверхзадачей несколько сложнее. Каспер считает своей сверхзадачей выбраться из сундука, Зеппель — не дать ему этого сделать, а Пеппина утверждает, что оба действуют в предлагаемых обстоятельствах, изменить которые без помощи кукловода всё равно невозможно.
Теперь Пеппина, Каспер и Зеппель считают себя вправе подвергать наши записки — маргиналии гастрольного театра — обстоятельному литературному и театроведческому анализу.
Консилиум заседает за кулисами, в приоткрытом сундуке. Сами участники предпочитают называть его театральной ямой, поскольку «сундук» звучит недостаточно академично.
Дискуссии проходят оживлённо. Пеппина объясняет всё непонятное, Зеппель — всё смешное, а Каспер, если не помогает ни то ни другое, ссылается на драматургическую необходимость.
Последнее слово, как правило, остаётся за куклой, лежащей сверху. Остальные называют это нарушением принципов научной дискуссии, но изменить своё положение без посторонней помощи не могут.