Время то ли сжимается, то ли разжимается. Я предполагаю, что всё это относительно.
Мне, например, кажется, что время стремительно несётся. Но я чувствую: сторонний наблюдатель Андрея думает, что тот ползает как черепаха. Этакая смесь Станиславского с квантовой механикой получается. Я — на раскорячку: Фигаро здесь, Фигаро там. А гастроли растягиваются. Растягиваются.
Раньше вставали в пять утра, ехали в какой-нибудь дом культуры, собирали там спектакль, отыгрывали два спектакля и возвращались — ну, не пополудни, конечно, но к раннему вечеру — домой. Ещё оставалось время покормить сына и выгулять собаку.
Теперь гастроли устроены иначе. Сначала загружаем машину. Едем. Заселяемся в какую-нибудь квартиру или гостиницу. На следующий день монтируем спектакль, играем, возвращаемся в гостиницу. Утром едем домой.
Тот же спектакль. Только раньше на него уходил день, а теперь — три.
И вот здесь с этой относительностью времени начинает происходить что-то нехорошее. Стороннему наблюдателю кажется, что Жуков/Garin, сиречь я, стал тратить на один спектакль втрое больше времени. Хотя мне самому всё время кажется, что я куда-то несусь и ничего не успеваю.
Менделеев какой-то. Эйнштейн. О чём это я?
В феврале я перевёл пьесу на русский. В сентябре её послал. Между этими двумя событиями, если верить календарю, прошло семь месяцев. Если верить мне — почти ничего. Если верить стороннему наблюдателю — Андрей опять ползал как черепаха.
Поэтому я теперь с некоторым подозрением отношусь к призывам торопиться.
Театральная жизнь неумолима. Она требует времени. Но это ещё полбеды. Хуже другое: она не просто требует времени — она съедает жизнь.
И тут, конечно, всплывает Пастернак.
«О, знал бы я, что так бывает…»
Дальше что?
Та-та-та-та та-та-та-та,
та-та-та-та та-та-та-та…
«И тут кончается искусство,
и дышат почва и судьба».
Или борьба? По-моему, всё-таки судьба.
Хотя в моём случае — борьба. Борьба с погрузкой декораций, гостиницами, собственной памятью и Пастернаком, которого человек, претендующий на русскую культуру, должен бы знать наизусть. Но человек не знает. Человек помнит, что там что-то дышит.
Кажется, почва.
Менделеев какой-то. Эйнштейн. Пастернак. Все собрались.
А спектакль всё ещё идёт.
Когда-то между двумя спектаклями ещё помещались сын и собака. Теперь сын живёт своей жизнью. Собака умерла.
А спектакль всё ещё идёт, идёт.
P.S. Самое опасное после шестидесяти — это недосып.